К счастью для него, в богом забытом помойном Содружестве постоянно пропадают люди.
Слухи об этом дошли до Гуля еще в Колорадо, и чем ближе он оказывался к Восточному побережью, тем ярче они становились. Пришлось менять маршрут, и вместо томного отпуска на берегу огромной воронки, что когда-то называлась Нью-Йорком, он отправился делать деньги в Бостон.

К несчастью для него, в деле оказалась замешана крупная рыба.
Большая часть его расследований ни к чему не привела. Люди действительно пропадали, количество исчезнувших выходило за любые рамки для региона, где не ведется никаких военных действий и даже рейдеры не собираются в беспорядочную орду, но зацепок было ровно ноль. Поначалу Гуль не верил в байки про Институт, которыми тут пугают детишек, они не казались ему серьезными. Но чем дольше он изучал Содружество, тем реальнее рассказы становились.

Люди всегда оставляют после себя следы, мутанты и дикие звери оставляют после себя следы. Кто похищает людей и не оставляет следов? Это предстоит выяснить. Но если сказки не врут и Институт существует, подход к делу должен быть серьезным, а для серьезности нужны крышки.

К счастью для Гуля, даже в помойном содружестве люди постоянно пытаются друг друга убить. Удачный выбор профессии никогда не оставит его без работы.

В нерабочее время предпочитая держаться на периферии, он выбрал временным прибежищем Лексингтон, единственный бар в округе, и такой же единственный, что предоставляет комнаты. Комнаты, надо отметить, полное дерьмо, но чего ожидать от севера, где сраная плесень лезет изо всех щелей после первого же сезонного дождичка. Плесень для него не несет опасности, да и брезгливым его назвать трудно, но что-то внутри переворачивается каждый раз, когда приходится вернуться в номер.

Что-то внутри неприятно ворочается каждый раз, когда Купер пытается сравнивать свое прошлое и свое настоящее.

Он не смотрит на вход, но слушает и ощущает обстановку без перерыва. До этого момента ничего, что стоило бы его внимания, не происходило, но когда открывается дверь, Гуль чуть вздрагивает от холодка, пробежавшего по спине. Предчувствие беды поднимает волну фоновой тревоги, заставляет незаметно проверить готовность револьвера, а уж когда он слышит голос, револьвер тут же оказывается в ладони, спрятанной под столом.

Призраки прошлого нагоняют его даже на другом конце света. Призраки, потому что все люди, чьи голоса он так хорошо помнит, давно мертвы, и не могут быть здесь. Ему это чудится, мозг подбрасывает галлюцинации. Видимо, надо попить воды или закинуться винтом, но делать этого при всех Гуль не хочет, и дает себе несколько минут прийти в норму, чтобы не будоражить местных возможным покачиванием от головокружения. Многие здесь хотели бы видеть его таким же мертвым, как и его жертвы, нельзя давать им поводов смелеть.

Знакомый голос затихает и Гуль решает, что наваждение прошло, но теперь слышит звук шагов, что усиливается при приближении к его столу. Он не поднимает головы, смотрит по поверхности столешницы и упирается взглядом в ярко-синий комбинезон.

“Мистер Говард, пожалуйста, поправьте рукава и повернитесь другим боком, так комбинезон лучше выглядит”.

- Этой женщине прикусить бы язык, - хрипит он после недолгой паузы. На стол ложится рисунок, но он Гуль не спешит его разглядывать. - Или вырезать. В любом случае, у тебя не хватит крышек.

Если бы его обожженная радиацией кожа могла, немедленно бы покрылась мурашками, но довольствоваться приходится тревогой, усилившейся за несколько минут стократно, густой и вязкой, в которую он проваливается все глубже. Страх поднять глаза, которого Гуль не испытывал так давно, что перестал замечать его отсутствие, немного отрезвляет, но недостаточно, чтобы перестать хотеть пальнуть в женщину, стоящую перед ним.

- Но, может, меня заинтересует история.

Пусть продолжает говорить, пусть рассказывает. Галлюцинация либо усилится и станет понятно, что это она, либо сойдет на нет и тогда он просто пристрелит эту суку, что рискнула надеть комбинезон, подумав, что это хорошая идея.

Ничего, что связано с Волт-Тек, не может быть хорошей идеей.

Надежда, что все это просто игра его агонизирующего воображения, улетучивается, как сигаретный дым на ветру ровно в момент, когда женщина опускается на стул напротив. Гуль чуть приподнимает голову, всего-то на дюйм или два, но этого достаточно, чтобы обеспечить себе полный обзор.

Его бросает в жар.
Все такая же магически красивая, какой Купер увидел ее впервые. Ровная светлая кожа покрыта легким налетом радиоактивной пыли, но светится в полутьме бара собственным, особенным светом. Чистые голубые глаза блестят от волнения, идеальные губы подрагивают. Осталось только, чтобы женщина вскинула бровь и он пропадет окончательно, провалится в жизнь, которую никогда не вернуть.

Его бросает в холод.
Она мертва. Такая же мертвая, как все они, все его близкие и знакомые, друзья и враги. Давно превратилась в ту радиоактивную пыль, что покрывает ровным слоем всю некогда великую страну, этот бар, эти стены, этот стол. Гулю надо бы внимательно слушать рассказ, но вместо этого он внимательно рассматривает умозрительную картину сгнившего, а потом высохшего трупа женщины, которую когда-то любил Купер Говард.

Но, все-таки, слушает. Застрелить ее он может в любой момент, это проще всего, палец на курке готов оттянуть его сию секунду. Сначала, все-таки, история.

И история не делает лучше ни на йоту.

- Мисс, - сипит Гуль после очередной паузы, что последовала за окончанием истории. И наконец-то начинает двигаться, ерзает на стуле, усаживаясь удобнее, склоняясь к столешнице. Голова, вопреки его ожиданиям, совершенно не кружится. - Твоя история звучит бредово даже по меркам… современности.

Он решается достать и принять винт прямо здесь. Посетители бара перестали смотреть на них около минуты назад и, пока не обратили внимание снова, надо пользоваться моментом. Ингалятор практически на исходе, но отдает ровную дозу и исчезает в складках одежды.

Ничего не происходит. Состояние не меняется. Гуль издает еле слышный недовольный рык, разозленный тем, что потратил дозу просто так. Но надо было проверить, разве нет? Не сошел ли он с ума, просто сидя без дела в этом гадюшнике.

- «Мало денег» ключевой момент, - продолжает он и берет в руку рисунок, рассматривает, цепляясь за реальность здесь и сейчас. Нельзя так просто отмахнуться от шанса, что он действительно поехал крышей. - Особенно в охоте на этого человека. Если он узнает, что кто-то идет по его следам, одного обещания «я отдам все» будет мало.

Бредовый рассказ, способный оказаться чистой правдой. Мог ли он когда-то подумать, что переживет ядерную бомбардировку? Что ее переживет хоть кто-то? Но вот он здесь. Была ли у Волт-Тек технология, способная заморозить человека на пару сотен лет? Вполне вероятно. Велик ли шанс, что в подобное Убежище попадет именно она?

Абсолютно никакого.

- Сэнкчуари-Хиллз недалеко, - рука, все это время лежащая на револьвере, оставляет свой пост и достает пачку. Гуль вынимает сигарету зубами, щелкает довоенная зажигалка. - Мне надо быть уверенным, прежде чем соглашаться. Покажи мне Убежище, мисс.

Миссис, услужливо поправляет его собственное подсознание. Она же вдова, но была замужем. За Нейтом. И родила ему ребенка.

Гуль не думает об этом прямо сейчас, чтобы не устроить массовую бойню.

От ее слов Гуль самодовольно хмыкает - как же, справится она сама. Галлюцинация она или нет, кем бы она вообще ни была, но тот, кто приходит за помощью к нему без денег, не справится с таким, как Келлог. Наемник-призрак, давно переставший появляться на людях без необходимости, он очевидно ввязался в дела, недоступные для понимания обычным жителям Содружества. Гуль уверен почти на сто процентов, что он связан с Институтом, и это еще одна причина хотя бы проверить, действительно ли амбициозная сук… мисс в синем комбинезоне говорит правду.

Скопилось слишком много причин в нее не стрелять. Обычно все совершенно наоборот.

Он затягивается сигаретой, рассматривает, щурясь, фигуру женщины и то, как она подзывает собаку. Собака и женщина. Не хватает ребенка и будет полный набор, ах, да, ребенка украли. Как удобно получилось.
Но следовать за ней Гуль не спешит: поднимается, уходит в свою комнату, проверяет седельную сумку и закидывает ее на плечо. Оставлять тут ничего важного нельзя, задержишься чуть дольше обычного и падальщики растащат вещи по углам так, что никогда не найдешь. Собирает оружие, тщательно пряча его за всеми складками одежды, забирает винтовку и возвращается в бар, кидает бармену на стойку крышек, чтобы продлить номер, и только тогда выходит на улицу.

- Пошли, - говорит он женщине, когда находит ее взглядом. - Я знаю короткий путь.

Называть ее «Робин» у него не поворачивается язык. Он вообще делает вид, что ничего особенного не происходит, чем пытается вернуть сюжет в нормальное русло. Ну пришла какая-то баба, ну несет чушь, ну просит найти украденного ребенка. У него таких баб по шесть штук в месяц порог обивает, разве что не таких ухоженных. Обычный вторник, или какой там сегодня день…

Но идут они в Сэнкчуари-Хиллз. Когда Гуль только ступил на границу Содружества несколько лет назад (а, быть может, несколько десятков лет назад, считать время давно перестало быть его хобби), он ничего не испытал. Просто еще одна крысиная дыра, только мокрая. Лишь сейчас, прямо в последние минуты, что они идут по разбитым дорогам, связка слов «Бостон» и «Сэнкчуари-Хиллз» стала иметь какое-то значение. В ушах, будто радио с помехами, захрипел уже почти незнакомый голос: ох, как же жаль, что вы живете на другом конце страны, мисс Харкорт; ох, лучше вы к нам, у нас так солнечно, а вам так идут купальники; ох, Робин, ты точно хочешь оставаться в Бостоне? Ох, детка, ты покупаешь дом? Да, конечно, о чем ты хочешь поговорить?..

Впору думать, что его тянуло в Массачусетс не просто так.

- Расскажи мне о сыне, - внезапно подает голос Гуль. Прошло часа два или что-то вроде, погода приятная, путь безопасный, никаких сюрпризов пока не предвидится, но всю дорогу он молчал, только смотрел по сторонам. - И о муже. Может, я растаю и в качестве оплаты заберу не все сбережения до цента.

Центов, конечно же, больше не существует, но последние двести лет так и не смогли вытравить из него привычные речевые обороты. Когда-то он слышал, что люди перестают развиваться умственно при достижении определенного возраста, что дальше - только деградация, и нужно бежать очень быстро только для того, чтобы оставаться на месте. По всей видимости, гули не стали исключением из стандартной человеческой биологии, и даже подсветили проблему еще ярче: мысль о зря потраченной дозе винта все еще скребет череп изнутри.

Вполне справедливо, не рассказывать ему о личном. Гуль уважает людей, способных не трепаться о себе во все стороны как только найдут подходящие уши. Людей, которые умеют молчать, пока не наступит реальная необходимость говорить, он уважает еще больше.

Дорога до места не слишком-то долгая, но достаточная, такая прогулка уже должна была развеять все его психозы. Он кидает себе за плечо взгляд, вроде как реагируя на отказ женщины, на самом деле убеждаясь, что ничего не исчезло. Она все еще здесь, в проклятом комбинезоне, и ее голубые глаза поблескивают, как озерная гладь. Он хотел бы послушать ее историю, чтобы убедиться окончательно, но, в принципе, одного ее присутствия становится достаточно, когда Гуль признает реальность.

Если выжил он, то могли выжить и другие, и вот - доказательство. Один из бесчисленных антигуманных экспериментов Волт-Тек стал причиной чего-то хорошего и полезного. Ну, если считать пробуждение в мертвом мире, где мертвы и все остальные дорогие тебе люди, хорошим. Впрочем, не ему судить: сам Гуль так и не решился пустить пулю себе в башку. Жизнь, пусть и паршивая, все-таки жизнь. И вот, бывает, подкидывает что-то интересное.

Но если быть честным, на самом деле он хотел бы послушать, как Робин жила после него.
После расставания они оборвали контакты и это оказалось даже больнее, чем факт разрыва романа. Они ведь были не просто любовниками, но друзьями, им было важно заботиться друг о друге, и Купер Говард старался, а Робин Харкорт в ответ держала его эго и веру в лучшее на плаву. Актер, потерявший все, попавший в стоп-лист как киноиндустрии, так и корпоративных контрактов, ему понадобилось время для осознания себя в мире, и Робин дала ему это осознание, как утопающему кидают спасательный круг. Если бы не она и не Дженни, видит бог, Купер спился бы в первый же месяц и разбился бы на хайвее до Сан-Диего.

Тогда Купер хотел сказать Робин, что его спасла именно она. И хотел бы услышать, что у нее - все хорошо.
Иногда Гуль хочет того же, чего хотел бы Купер.

- «Эй, ты» сойдет, - отвечает Гуль, всматриваясь в фигуру часового за мостом. Минитмены не его любимая группировка, но, по крайней мере, они не имеют привычки стрелять раньше, чем познакомятся с гостем. Тем не менее, он пропускает Робин вперед, отставая от нее на почтительное расстояние, и не здоровается с часовым. Пусть скажет спасибо, что не держит руку на револьвере.

- Веди, - он косится на то, как радостно собака общается с минитменом, и от этого чувствует неприятный укол. - Я не заходил так далеко, чтобы найти Убежище.

Сэнкчуари-Хиллз выглядит паршиво, чем не отличается от остальной страны, но они идут вглубь городка, где постепенно становится видна жизнь, и на фоне пусть и разрушенных, но когда-то идеальных новых семейных домов, освещаемых солнцем, это становится почти что умиротворяющей картиной.

- Минитмены выбрали новое место для базы? - Походя спрашивает Гуль. - Неплохо. Есть время обустроиться, пока оно никому не нужно. Но это быстро пройдет.

Они поднимаются в гору, оставляя городок позади, и мысли о нем тут же покидают голову Гуля. Но чем ближе подходят к Убежищу, тем сильнее бьется его сердце, и дыхание почти перехватывает в ожидании увидеть исполинский гермозатвор…

- Шахта? - Он склоняет голову к плечу, разглядывая площадку на земле. Флер разочарования отрезвляет. - Идиоты. Подъемник нормально работает? В мои планы не входит остаться внизу. Думаю, в твои тоже.

- Никогда не извиняйся, - хрипит Гуль, все это время не отрывая от нее взгляда. Он хочет добавить «перед ублюдками», но, по его мнению, и перед обычными людьми расстилаться лишний раз не стоит. После выхода из Убежища Робин повезло наткнуться именно на Минитменов, людей, что все еще имеют кодекс чести, но они представители исчезающего вида. И, если бы его спросили, он бы ответил: пока у тебя нет приличного арсенала и хорошего навыка обращения с ним, не надо давать окружающим лишний повод на тебя сесть, даже если это простое извинение.

Но его не спрашивали, поэтому развернуть мысль он не потрудился.

По мере спуска состояние его становится близко к тому, что только что испытала Робин - Гуля мутит, во рту появляется горько-кислый привкус. Чтобы отвлечься он озирается, рассматривая огромную шахту подъемника, по привычке пытаясь найти следы боя. Редкий случай, когда Убежища остаются целыми так долго, обычно их, словно консервные банки, вскрывают рейдеры и прочая шушера. Живая Робин косвенное доказательство того, что это конкретное никто не вскрывал, но остановить Гуля от фантазий невозможно. Может, они пытались, но не получилось и со злости они подрались? Тогда остались бы отверстия от пуль и пятна крови. Но ни шахта, ни подъемник, не выглядят декорациями к накалу страстей, все в удивительно хорошем состоянии, не считая плесени в углах, масса которой увеличивается тем быстрее, чем ниже они спускаются. Все выглядит даже прилично.

Он почти забыл о гермозатворе, так что его вид застает Гуля врасплох. Он шумно сглатывает и шагает к проходу, задерживаясь перед ним чуть дольше необходимого.

Он смотрит на номер.
Сто одиннадцать.
Прямо как на ее комбинезоне.

Этого всего не должно было произойти. Они все должны были сгореть в огне ядерных бомб и больше не марать облик мира. Планета прекрасно справляется с происходящим, это людям - пиздец, и все должно было быть именно так.

Гул работающей техники заполняет его череп и женский голос, пронизывающий этот сводящий с ума фон, приходится очень кстати.

- Никто не знал, для чего Волт-Тек строит убежища на самом деле, - отвечает ей Гуль. - Это должно было быть спасением от надвигающегося конца, единственным способом сохранить человечество, надеждой, маяком, и люди скупали места, как бешеные, продавали все имущество и жили под мостами в ожидании, дрались за запись в те, куда принимали бесплатно… они просто хотели выжить.

Он злится, и это слышно. Купер Говард был таким же дураком, как и остальные: верил, надеялся, психовал, когда узнал, что не сможет забрать с собой Рузвельта, почему-то принимая тот факт, что мир будет уничтожен, как будто так и нужно. Уже потом он понял, что принял мысль не он сам, а они - заставили ее принять. Его и тысячи, миллионы других людей. Заставили смириться, что все исчезнет.

И сунули под нос конфету, оказавшуюся дерьмом в обертке. Они не собирались спасать никого, кроме себя, но собирались изучить их, чтобы потом использовать исследования себе на благо. Элита общества - маньяки в человеческом обличье с комплексом бога, и он был одним из них.

- На поверхности мало что поменялось. Люди передавали это знание своим детям, те своим, а те все дальше, и со временем оно мутировало в ненависть. Почему им удалось спрятаться, а нашим предкам - нет? Почему они там процветают, а мне надо рыть голыми руками зараженную землю, вдыхая радиоактивную пыль, чтобы вырастить парочку тыкв? Почему мне надо прислушиваться к каждому шороху в ночи, а они сладко спят под защитой убежища? Чем они лучше, чем я?

Гуль замечает мягкое, но яркое свечение впереди и на секунду замолкает.

- Люди на поверхности не должны были выжить. Мы с тобой - не должны были выжить. Но смерть в этом мире очень любит опаздывать.

Это - итог его драматического монолога. Ничего воодушевляющего, ничего полезного, никакой особенной философии. Гуль действительно так считает.

Но почему-то цепляется за свою покалеченную жизнь с отчаянием самки когтя смерти, защищающей свое гнездо.

Он смотрит ей в глаза, но молчит. Ждет, пока Робин надоест, пока она снова мысленно проклянет его и оставит надежду получить ответ, которого у него все равно нет, ведь никаких «их» давно не существует, а его несостоявшаяся смерть не имеет значения. Ей не нужно думать об этом, и, тем более, узнавать его, у нее теперь другая, новая жизнь, другие цели. Гуль на этой дороге - случайный попутчик, который уйдет в сторону на ближайшей крупной развилке.

Так он решает. Поможет ей, чем сможет, объяснит, как работает мир теперь, и уйдет. Все равно задержался в Содружестве дольше, чем планировал. Его интерес к этой помойке до сих пор поддерживал только Институт.

Он кивает и первым шагает в зал, залитый таким же искусственным, как и в коридоре, но при том совершенно иным, светом. Ряды капсул с иллюминаторами, подернутыми инеем, окружают Гуля, сдавливают в тиски, напоминая гротескные могилы. Сумев разглядеть через толстое стекло искаженное лицо одного из жителей жертв эксперимента, он окончательно убеждается, что именно могилами они и являются.

И что Робин на самом деле здесь.

Сомнения в реальности не оставляют его до последней секунды, и окончательно развеиваются только после проверки терминала.

- Я соболезную твоей утрате, - хрипит Гуль. - Каждой из них.

Отношенческие драмы, карьера, ребенок, контракт с Волт-Тек, побег в убежище, и все это ради того, чтобы через двести лет проснуться посреди кладбища. Разрушенные планы и мечты, уничтоженная жизнь, никакой надежды.
И она все равно пытается найти сына.

Гуль идет к камере Нейта, недолго, но рассматривает его труп через иллюминатор. На его изуродованном лице только мрак и печаль, ничего издевательского, никакой иронии.

- Мы похороним его, - не вопрос, не предложение, а факт. - Я похороню. А потом мы найдем твоего сына.

Гуль уходит вглубь убежища, а после, застрелив пару молодых тараканов, возвращается с медицинской каталкой, куда осторожно перекладывает тело Нейтана. Это последнее, что они могут для него сделать.

Костер, разведенный поодаль от домов, греет не только тело, но и выжигает противную вечернюю влажность. Гуль сидит опасно близко от него, чтобы просушить одежду, но и, где-то в глубине души, в надежде на то, что загорится и больше ничего не будет чувствовать.

Он рассматривает свои руки - уродство, в морщинах и складках которого грязь. Лопата стоит рядом, воткнутая в землю. Тут же, облокотившись на бревно, стоит почти приконченная бутылка сивухи. Последняя дань уважения Нейтану отдана, и на это было несколько причин, парочка из которых слишком личные, чтобы признаться даже самому себе.

Робин Харкорт осталась с Нейтаном Харкортом.
Гуль похоронил его, чтобы она смогла отпустить.

Нейтан Харкорт был ветераном войны.
Гуль похоронил его из-за солидарности и уважения.

Купер Говард ненавидел Нейтана Харкорта.
Гуль похоронил его, подводя итог годам ненависти.

Он делает предпоследний, жадный глоток, безразлично наблюдая, как огонь лижет подол плаща. Разум пуст и чист, ни одного признака надвигающегося безумия. Он даже, что совершенно не типично для Гуля, не злится. Эмоции выжжены катарсисом, наступившим в момент, когда на могилу был поставлен кривой, но, все же, крест, с инициалами погибшего солдата.

Но одной эмоции удалось уйти от всепоглощающего праведного пожара.

Гуль чувствует недоумение от встречи с прошлым.

***

Гуль курит на веранде давно пустующего дома и наблюдает за ранними копошением Минитменов: сонные, но отдохнувшие солдаты выходят на утренний холод, потягиваются и исчезают за поворотом, а через несколько тягучих минут из тумана выходят ночные караульные, потирающие уставшие шеи. Все четко по расписанию и уставу, почти так же идеально, как было до войны. До последней войны.

Ему не понятны их мотивы. Кучка гражданских, которых минимены защищают, без их помощи действительно вымрет, но какое им дело? Неужели было сложнее найти им дом в существующих поселениях, чем переться черт знает куда и пытаться создать что-то с нуля? В Секчуари-Хиллз ничего нет, он примечателен только неглубокой рекой и убежищем, единственное его преимущество только в том, что эта дыра никому не нужна… но, может, именно поэтому и сработает. Может, они знают, что делают. А ему, вообще-то, наплевать.

***

На слова Робин ему нечего ответить, так что Гуль только кивает. Видеть ее сонную, помятую, замерзшую почти что больно, сразу хочется обхватить руками и утащить куда-нибудь, где тепло и хорошо, но останавливают его две вещи: нельзя и то, что сейчас нигде не хорошо.

- Я добыл оленя, - Гуль затягивается и удерживает дым в легких чуть дольше, чем нужно, кивает в сторону домов, занятых людьми, - эти уже не спят. Приготовят общий завтрак. Всегда плати людям за гостеприимство, если есть возможность, не оставайся в долгу.

«Добыл», конечно, сильно сказано. Он проснулся на рассвете и увидел оленя, гуляющего прямо перед его импровизированным лагерем. Все, что осталось, это бесшумно взять винтовку и сделать чистый выстрел.

- За это они и воду подогреют, и все что угодно сделают, так что приходи в себя. Сегодня мы выдвигаемся в сторону Даймонд-Сити.

Утро, влажное, туманное, сиренево-розовое, сменяется чистым и прозрачным ранним днем, за пару мгновений теряя все свое очарование. Хорошо, что не облачно, но туман был бы предпочтительнее - дело даже не в том, что так проще прятаться, а в том, что с туманом содружество выглядит гораздо симпатичнее.

Пока Робин завтракает, Гуль общается с Гарви и парочкой его помощников, в первую очередь просит очищенной воды.

- Мне без надобности, - поясняет он в ответ на удивленные взгляды. - Но если с ней, - он кивает в сторону собравшихся вместе гражданских, - что-то случится и она потеряет поклажу, то где достать очищенную воду я не имею ни малейшего чертового понятия. Пусть будет запасная бутылка.

Минитмены не задают Гулю вопросов. Они никогда не сталкивались врагами, только безразличными друг к другу незнакомцами, но, без сомнения, Гарви знает о нем больше, чем он знает о Гарви - кота в мешке не утаить и Гуль нарисовался в Содружестве достаточно яркими мазками. Может, дело в той старухе, матушке Мёрфи, что посоветовала Робин найти именно его; может, они действительно хотели бы помочь несчастной, но не имеют на это ресурсов и видят в нем единственный для нее шанс. Но то, что Престон не пытается поговорить с Гулем вообще ни о чем… это неожиданно. Он уже был готов отбиваться от светских бесед собственной шляпой. Самолюбие уязвлено.

- Спасибо, - благодарит он за несколько бутылок чистой от радиации воды. Первую Гуль убирает в один из многочисленных нашитых внутренних карманов тяжелого плаща, вторую - в седельную сумку. Не держи все яйца в одной корзине. - И еще кое-что.

Из сумки он достает твердый, тяжелый сверток, обернутый во много слоев тряпья, туго обвязанный бечевкой, и протягивает Гарви.

- Крышки. Похороните несчастных ублюдков из Убежища. Они пока заморожены и не портятся, так что время есть. Но… они заслужили хотя бы нормального погребения.

Крышек много, уложены они плотно и обмотаны так, чтобы при движении не издавать ни звука. Это не последние его сбережения, но самое крупное, что Гуль имеет при себе - без свертка сумка значительно легчает.
Никакого альтруизма: они идут охотиться на Келлога, им нужен запасной аэродром. Место, где можно спрятаться, зализать раны, переждать. Место, где их примут, накормят и защитят при необходимости. А так же, кто знает, когда им понадобится само Убежище. В следующее его посещение, очевидно, вынужденное, хотелось бы избежать смотреть на эти двухсотлетние попсиклс.

Но в другой причине он пока не может признаться: они были добры к Робин, а значит, заслужили награду. И он дал им так много, сколько не давал никому за эти двести лет в целом.
***

- Он такой же мужчина, как я - оперный певец, - хрипит Гуль и машинально тянется к карману за пачкой. Обстановка спокойная, на этом отрезке пути проблем не ожидается. Но вот о запасе сигарет в скором времени придется подумать. - Когда-то были шансы, но все просраны. Келлог. Он наемник, пожалуй, самый известный в Содружестве как по эффективности, так и по безжалостности. Проблема в том, что люди столько не живут. Рассказы о нем помнят еще нынешние глубокие старики, а сам Келлог выглядит обычно, максимум на пятьдесят. Но, честно говоря, я с ним прямо рожей к роже никогда не сталкивался, может, там и все восемьдесят.

Когда Гуль пришел в Массачусетс, Келлог уже был здесь очень давно. По началу его обуял азарт - стать лучше, известнее, богаче, и выйти с мистером легендой один на один, чтобы решить, у чьего револьвера длиннее ствол. Но это закончилось быстро, потому что Келлог ушел в подполье. Перестал брать заказы так, как раньше, все меньше отсвечивал, и Гуль бросил свою затею. Именно невозможность отследить Келлога навела его на мысль, что тот связан с мифическим Институтом, а разевать пасть на такого монстра в одиночку - самоубийство. Тем не менее, наемник все еще появляется на людях, просто очень редко, и шансы найти его не нулевые.

- Последние годы он тише воды и ниже травы. Очень странно для такого успешного наемника. Ему либо обустраивать ранчо для спокойной старости, либо продолжать работать, третьего не дано. Но он не делает ничего из этого, и найти сейчас людей, у которых он бы взял заказ, невозможно. Откуда у него деньги на жизнь? На оружие? Почему о его делах ничего не слышно?

Говорить Робин об Институте вот так сразу он не хочет. Еще подумает, что гуль реально крышей поехал. Нет, лучше довести ее до местной цивилизации и дать послушать эту истерию собственными ушами, а там можно и рассказать о собственных мыслях. На контрасте получится очень даже неплохо.

- И зачем ему младенец, - выдыхает гуль густой едкий сигаретный дым, походя тушит бычок о покосившийся, но уцелевший, столб. - Как он проник в Убежище. У него есть пип-бой? Кто заказал ему ребенка? Почему именно твоего, там были еще дети. Ты думала об этом?

Глупый вопрос. Она же только очнулась и не знает о современности нихуя.

Впрочем, если морозилка не отморозила ей все мозги, то Робин Харкорт разберется, стоит только начать. А он будет подкидывать ей нитки, за которые удобно тянуть.

- Ха, - хрипит Гуль, искренне позабавленный этим вопросом. - Такие, как Келлог, подыхают с помпой, все бы об этом знали. К тому же, его видели всего месяца полтора назад. Жаль, что я не стал расспрашивать, сейчас пригодилось бы... но если где-то и знают о его последнем местоположении, то только в Даймонд-Сити. Остальные варианты - это как искать конкретную песчинку в бархане.

Но, в принципе, можно попытаться. Еще один олень тут, десяток крышек там, горсть патронов еще где-то и картина начнет складываться. Но, когда речь идет о ребенке, на счету каждая минута, и сначала дойти до города, где аккумулируются новости, быстрее всего. В крайнем случае, можно заглянуть в Добрососедство. Если Хэнкок не обдолбан вусмерть, он точно что-то расскажет.

- Даже не знаю, с чего начать, - Гуль вновь достает почти пустую пачку и закуривает, на мгновение окутывая их с Робин густым, вонючим дымом. - Проще отвечать на вопросы, чем пересказывать все. Для всех вокруг тебя нынешнее состояние мира - нормально, и дать стройную, логичную историю смогут, разве что, историки Братства… но и там придется делить на десять. Каждый внесет в свой рассказ то, как видит все сам. Так что лучше спрашивай. Но кое на что у меня уже есть ответ - младенец из убежища может быть нужен кому угодно. Сделать ребенка просто, но доносит ли его мать? Нормально ли разродится? Будет ли младенец здоров? Как ты могла заметить, вокруг нет нормальной медицины, зато доверху и еще немного - радиации. Она отравляет воду, почву, тело. Еды мало, здоровья мало, детей - мало. Трахаются все, но не все могут позволить себе иметь рядом еще один голодный рот. Так что, я бы не скидывал этот вариант со счетов.

Возможно, сейчас Робин больно от его слов и мыслей, что последуют за ними. Но он не знает, как иначе это сказать, и не хочет искать способ. Он верит, что сейчас Робин должна быть злой и проламывать стены головой именно на силе злости и ненависти, потому что иначе… иначе можно опустить руки и дать проклятому миру себя поглотить.

- Так что, может, это действительно было ограбление убежища, но, проникнув туда, он увидел ребенка и вспомнил, что кто-то из заказчиков такого хотел, - говорит Гуль и вовремя прикусывает собственный язык, чтобы не добавить про разнообразие местных извращенцев. Тема для Робин болезненная и без того. - Это бы все объяснило. Не специально, но очень удачно, получаешь на руки пип-бой, решаешь пройтись по убежищам, находишь джек-пот.

Гуль задумывается от давности грабежа. Робин не может сказать, когда все произошло, ей не дали даже шанса оклематься и что-то сообразить. Но, если все это было случайностью и Келлог просто-напросто решил срубить крышек на продаже младенца богатым больным ублюдкам, то почему не забрал и мать? На взрослую, да еще и такую красивую, здоровую женщину тоже найдется свой клиент. Решил отложить, сначала поискать покупателей? Но когда это было?

Могло быть давно, приходит к заключению Гуль. Кому, как не ему, знать, насколько относительным для некоторых людей стало время после Великой Войны. Гули, теоретические синты, а теперь еще и попаданцы из глубокой заморозки - весь этот сброд (да, включая его) почти неподвластен привычным законам времени.

Как давно произошла кража? - делает он мысленную зарубку. Пожалуй, стоило покопаться в компьютере убежища лучше, попробовать найти даты открытия криокамер, но в моменте он не увидел такой необходимости. Хм, сможет ли это сделать Стурджес? Стоит написать ему письмо из Даймонд-Сити, попросить проверить. Парень показался Гулю толковым. Доставка будет дорогой, но бегать туда-сюда у Гуля нет никакого желания.

- Во мне слишком много охоты до новых знаний, - уклончиво отвечает он на высказанный Робин факт. Раньше Гулю не приходилось скрывать свои знания об убежищах или чем-то еще, связанном с довоенным временем, все и так догадывались о его возможном возрасте. Но с Робин вопрос в том, нужно ли ей знать о его прошлом. Нужно ли ей знать, кто он. - Когда ты становишься «этим» - появляется куча свободного времени.

Нет, ей не нужно знать. Для одного человека за такой краткий период она пережила слишком много потрясений.

- Еще я умный, а они - нет, - пожимает он плечами и затягивается почти дотлевшей папиросой. - Иногда правда жестока.

Робин молчит, и ее молчание очень красноречиво дает понять, что лучше не стало. У него не было намерения ее успокоить, спокойствие это не то, что ей сейчас нужно, но и нагружать таким количеством информации он не хотел. Слишком распизделся, старый хрен, думает Гуль и морщится от собственной тупости. Расслабился, принял реальность. Почему-то решил, что все стало как раньше, что они могут вот так непринужденно прогуливаться и беседовать о чем-то не важном, что можно развязать себе язык и заговорить ее до умопомрачения, как делал когда-то. Только вот они не гуляют, а идут по мертвому миру в пасть к монстру, и говорят они о страшных и отвратительных вещах, даже если между строк.

Прошлое всегда остается в прошлом. Сейчас ему нужно помочь ей адаптироваться и, если повезет, найти сына. А потом просто уйти.

— Недалеко, — подтверждает Гуль, щурясь, чтобы получше рассмотреть город по ту сторону моста. Ноги гудят от ходьбы, нужно сделать привал, но только не здесь, не на открытой местности. — Стой, надо проверить. Прикрывай.

Он опускает на землю седельные сумки, достает из-за спины винтовку и встает на одно колено, упирает приклад в плечо. Оптика паршивая, как и все здесь, но все-таки пока не разбилась, и Гуль заглядывает в нее, уходит в танцы с постоянным подкручиванием прицела.

Противоположный берег кажется спокойным и даже, в какой-то степени, умиротворенным. Но главное — пустынным, без признаков неожиданно вываливающихся на набережную агрессивно настроенных компаний. Слух только подтверждает это, не улавливая ни единого беспокойного эха. Впрочем, это значит только то, что люди, скрывающиеся за развалинами зданий, разговаривают не громко.

— Визуально чисто, — зачем-то докладывает Гуль Робин и возвращает сумки на плечо, поднимается. — Видишь остовы машин на мосту? Держи пушку наготове и будь готова прятаться за них в любой момент. Отстреливаться лучше из укрытия. У большинства здесь мелкий калибр и говеное оружие, даже эти ржавые корыта их остановят.

Еще, конечно, влияет меткость. Чем ближе к городу, тем больше становится наркоманов, и далеко не каждая дурь в Содружестве стимулирует тебя, как надо, да и сами стрелки здесь, мягко скажем, не очень. Именно поэтому Гуль, хоть и ведет Робин так, чтобы прятаться в случае нападения было удобно, но не прикладывается к оптике, чтобы проверить стремительно приближающийся берег снова. Но держит винтовку в готовности.

Никаких сюрпризов. Они переходят мост в спокойствии и тут же ныряют под защиту стен пустующих зданий. Больше не на открытой местности, но и не в безопасности, потому что лабиринты города таят в себе много интересного.

— Здесь мы замедлимся, — хрипит Гуль. — Бостон и окрестности пройти насквозь можно, но не нужно, безопаснее через посты Даймонд-Сити. Но до них еще нужно добраться, нужны силы. Устроим привал на полчаса.

Будь он один, пошел бы напрямик, совершенно не боясь потратить лишнюю пулю. Но когда с ним Робин, каждый патрон оказывается на счету.

Гуль заводит ее поглубже, предварительно осматривая каждый поворот, и доводит до здания, когда-то бывшего агентством недвижимости.

— Постой здесь, — понизив тон, тормозит он Робин в холле, уже под прикрытием стен, но еще достаточно далеко от основного помещения. — Я проверяю здание, ты следишь за входом. Соблюдай тишину.

Неприметное здание, давно опустошенное от всего, что может быть хоть сколько-то полезным, облюбовано Гулем не так давно. Свои схроны он не делает в одних и тех же местах дважды, потому что, даже если тебе кажется, что никто за тобой не следит, скорее всего ты ошибаешься. Робин он оставляет у входа по этой же причине — да, это Робин, теперь он в этом уверен, но… но она-то не знает, кто он. И если ей, при виде крышек, очередной кулек с которыми, выуженный из-под горы мусора, Гуль отправляет в сумку, у нее снесет башню и она внезапно решит, что с деньгами сможет решить все проблемы сама, проблемы будут как раз у него.

Не то чтобы Харкорт была импульсивной, вовсе нет. Но в ее ситуации крыша может потечь у кого угодно, а разгребать это — ему. Гоняться за ней по Содружеству, пусть и не долго, очень не хочется. Такие игры в догонялки привлекают слишком много нежелательного внимания.

Пока Гуль копошится в остатках былой роскоши риелторов, во второй раз подмечая выцветшие буклеты с новенькими жилыми районами, и уже вот-вот зовет Робин к себе, как лает собака. Ему бы подумать «чертова псина», потому что действительно, чертова псина сейчас выдаст их всем в округе, но чертова псина не так проста, чтобы брехать на пустом месте. Гуль выпрямляется и прислушивается, лелея слабую надежду на то, что собака просто почуяла таракана.

К сожалению, сегодня так сильно ему не везет.

В первую очередь он возвращается ко входу, но на полпути понимает, что еще несколько минут назад закрытая дверь теперь открыта и скрипит желтушными зубами — подвал. Конечно же, сраный подвал. О нем Гуль непростительно забыл, и это решило все. Винтовку он тут же кладет у стены, одним быстрым жестом накидывая на нее пыльных обломков, и достает револьвер, чтобы проверить барабан и тут же убрать его обратно в кобуру. Замкнутое пространство — плохо, но вот для кого именно он выяснит прямо сейчас.

— Иду с миром! — Громко и четко говорит Гуль, начинает осторожный, но довольно расслабленный спуск по лестнице. Руки он держит на виду, с открытыми ладонями, и заранее щурится, предполагая, что свет в подвале будет скудным. — Разыскиваю одну симпатичную леди в синем комбинезоне…

Спускается, останавливаясь прямо перед сломанной ступенью. На Гуля щерятся четыре дула самопальных пистолетов. Робин валяется на полу, под еще одним дулом, направленным ей прямо в горло.

— Ах, вот же она, — улыбается он. — Будем договариваться.

Говор и кустарное оружие уже красноречиво намекают на род занятий случайно встреченных ублюдков, но теперь догоняет и запах — тошнотворный смрад немытых тел вперемешку с сивухой, вонь папирос, набитых каким-то дерьмом вместо табака и, конечно же, легкий флер остатков жареного кротокрыса, мясо которого, без предварительного замачивания, может жрать только умалишенный.

Рейдеры.

— Да-да, конечно, —  соглашается Гуль, и даже кивает, всем своим видом показывая, что это, конечно, справедливо, пустить по кругу женщину, виноватую только в том, что прервала их высокоинтеллектуальные разговоры на тему, можно жрать козявки сырыми или все-таки стоит сначала обдать их кипятком.

Никаких иллюзий на счет рейдеров он не испытывает. Западное ли побережье, восточное, север или юг, самое ли сердце страны — они одинаковы везде. Худшие из худших, не просто дно, а трижды перегнивший осадок отвалившихся от общества кусков гангрены.
А самое паршивое, что они тупые. Тупые люди совершают самые тупые поступки. Самые неисправимые.

Именно это они и делают. Начинают потасовку на ровном месте, когда у них в убежище два незваных гостя, оба вооруженных. Это даже не чувство превосходства, они ведь не знают, на кого именно наткнулись. Нет, это просто тупость. Гуль молча, не шевелясь, наблюдает, как ругань между, судя по всему, любовниками, перерастает в драку, когда в конфликт встревает третий. И вот, трое из пяти уже не направляют дула уродливых пушек на них с Робин, слишком занятые личными проблемами.

Но и эти двое отвлекаются. Гуль тоже замечает, как Робин тянется к своему пистолету, и это был бы отчаянный, глупый ход с ее стороны, если бы она была одна.

Никто из этих дегенератов никогда не сравнится с ним в скорости. Доля секунды, уходящая у двух последних рейдеров на то, чтобы оценить ситуацию, и он уже крепко обхватывает свой револьвер, взводит курок и делает шесть выстрелов, выпуская весь барабан. Выстрелы пистолета Робин тонут в этом грохоте.

Все рейдеры сползают на потрескавшийся бетонный пол, так и не успев сделать ответных выстрелов.

Сначала он обходит трупы, убеждаясь, что они действительно трупы, забирает оружие из мертвых рук и скидывает в дальний угол, на всякий случай. Только потом оказывается возле Робин и тут же хватает ее, дергает наверх, поднимая на ноги. Одна из которых, судя по реакции, повреждена.

— Кажется, нам нужно правило, — хрипит он, вглядываясь в ее лицо. — Три правила. Делай так, как я говорю. Не ходи никуда без меня. Сначала спроси разрешения.

Его глаза полны злобы, но не на Робин, а на себя. Это полностью его вина, то, что случилось, его вина. Не проблема, если она сломала ногу, нога заживет, но если бы они стреляли быстрее, чем он спускался, если бы схватили ее иначе, если бы…

Если бы ее убили. Это была бы его вина.